Кёш берет и постит этот гифсет из третьей овашки Куроко.
И я начинаю понимать, что меня втягивает в всегейную мелодраму, вместо Санта-Барбары - Тейко, а геев на самом деле можно заменить на феминизации. Кстати, с феминизациями ниже в посте, все очень плохо, когда в каноне с туевой кучей прекрасных вьюношей всего четыре женщины, причем двум из них 30-40 где-то (они от этого хуже не становятся, но со школьниками 16-18 лет их пейринговать грустно).
И так, гифсет. Вот Аомине, разочарованный в баскетбольных талантах соперников. Вот Момои рядом с ним. Куроко смотрит на Аомине, а Акаши смотрит на Куроко.
и я подумала, а чего бы не шипнуть акакисе зря оч зря
Кисе хоть и строит из себя дурачка, все прекрасно видит отгораживает Акаши от других, от Мурасакибары, которому и нет особо дела, от Мидоримы, у которого с этикой днище похуже, чем у Акаши и вроде бы комфортит, но Акаши сопротивляется, и благие намерения Кисе превращаются в челлендж и привязанность как в песне плацебо
I'll be your liquor, bathing your soul Juice that's pure And I'll be your anchor, you'll never leave Shores that cure
I've seen you suffer I've seen you cry for days and days So I'll be your liquor, demons will drown And float away
I'll be your father I'll be your mother I'll be your lover I'll be yours
И снова говоря о феминизациях, я нечаянно скоро пройду челлендж "Феминизируй весь Тейко".
— У меня руки липкие, Муро-чин, — вздыхает Мурасакибара.
Химуро берет ладонь Мурасакибары и облизывает ее, чувствуя сладкий привкус сахарной пудры и зефирок.
— Ты очень вкусная, А-тян, — тихо говорит он и начинает посасывать ее указательный палец.
Ацуши снова вздыхает и царапает ногтем язык Тацуи. И другой, все еще липкой рукой расстегивает ремень на брюках Химуро.
— Я хочу попробовать Муро-чина.
Тацуя с пошлым звуком выпускает палец изо рта.
— Мы все еще в школе, А-тян.
— Нас никто не видит, — ворчит в ответ Мурасакибара, — а если и увидит, то плевать. Тебя назовут развратником, Муро-чин, но это же правда.
Ацуши оттягивает трусы и обхватывает полувставший член Тацуи. Она дрочит ему неумело, неловко, но пристально смотрит на него, интуитивно подстраивая движения под нужный темп. У нее довольно крупные, сильные для девушки ладони; и от этого Химуро гораздо быстрее бросает в дрожь. Тацуя кладет руки на бедра Ацуши, гладя нежную кожу между юбкой и чулками, ловит кончиками пальцев мурашки на ее теле, массирует внутреннюю сторону бедер, задирая юбку, вызывая ответные хриплые вздохи.
— Быстрее, А-тян, — шепчет Химуро.
И Мурасакибара двигает правой рукой быстрее, массируя левой головку, размазывая по ней капельки смазки. И становится горячо, хорошо, невозможно. Кончая, Химуро накрывает ее руки своей, чтобы не запачкать форму. И целует мягкие губы, слизывая с них крошки карамели.
Ацуши рассматривает белые капли на руках и начинает слизывать сперму, будто это сливочная паста. Она чуть морщится.
— Ты горький, Муро-чин.
Ее Муро-чин молчит, немного улыбаясь. Мурасакибара смотрит на Муро-чина, раскрасневшегося и полностью ею очарованного, и ей хочется владеть им, обладать властью над его желаниями, заклеймить его своим телом.
— Знаешь, Муро-чин, была бы я парнем, давно бы трахнула.
— Ты и так можешь это сделать, А-тян, — улыбается Химуро.
В его улыбке соблазнение смешивается с обещанием.
А еще же есть рыцарское ау, где уже фем!Мурасакибара носит кольчуги и кирасы и владеет двуручником, и да, в престолах мне очень нравится Бриенна. В том же рыцарском ау Ханамия — чудище болотное, и с Киёши у них отношениях на уровне сказок про Царевну-Лягушку, вот только шкурки Ханамия не сбрасывает в ночи, пироги печет с тиной и шьет плащи из паутин. Я его никогда не допишу, наверное.
На октябрьском куроко-фесте в линейке Аомине взяла номер с Сакураем, но дописала почему-то только сейчас.
Аокуро, Сакурай и гест стар Нигоу, героям по 30 лет, немного романса и ангста.
"Зачем смотреть на океан"Что можно хотеть, если будущая жена похожа на любимую девчонку из порножурналов, секс с ней хорош, да и сама она не самая тупая дура на свете? Это абсолютно нормально; ему тридцать, баскетбольная карьера движется к закату, а накопленного капитала и экономического образования хватит на открытие своего бизнеса. Его невеста — дочь одного из крупных владельцев сети магазинов спортинвентаря, и она без ума от него и зовет ласково "Дай-чан". И те пустота и скука, которые сидят в Аомине и ноют до тошноты, не важны.
Но в прекрасный день свадьбы Аомине захлебывался ими. Гроза бушевала, срывая праздничные ленты и воздушные шары, и пустота внутри, подражая грозе, взбунтовалась. На входе в церковь Аомине вырвало. День свадьбы — день, когда его контракт истекает, и баскетбольный мяч останется пылиться до редких попыток поиграть в стритбол на выходных. Мяч давно превратился в его якорь, сцепляющий прошлое, настоящее, будущее. И когда он исчезнет, Аомине придется найти другую опору. И он видел ее лишь в синих, спокойных и понимающих глазах.
И он убежал.
— Ой, простите, простите!
По крайней мере, он попытался. И чуть не упал в лужу, подхватив какого-то парнишку за собой.
— Аомине-сан?
— Сакурай? Что ты здесь делаешь вообще?
— Эм, я же ваш шафер? Ваша невеста говорила, что я, прошу прощения за нескромность, единственный приятный глазу ваш знакомый, и вы сами не против... Вы не знали? Ой, простите!
Вредные привычки далеко не всегда уходят со временем, подумал Аомине. Хотя, что там привычки, весь Сакурай Рё застыл в возрасте пятнадцати лет и в смокинге выглядит как выпускник средней школы.
— Чудесно, а я с этой свадьбы сбегаю. Расходимся, Сакурай, тебя все снова наебали.
— Я с вами, Аомине-сан, — неожиданно решительно заявил Сакурай. — Простите, но вы явно не в порядке.
И все же люди меняются.
*
Они молча шли кварталов пять под дождем, и Сакурай каждый квартал предлагал Аомине зонт, но тот отмахивался. Когда они дошли до забегаловки, которая стояла на месте старого "Маджи Бургера", Аомине кивнул Сакураю. В забегаловке было почти безлюдно — в выходной день сюда не набивались сотрудники близлежащих офисов, а только пара-тройка прохожих, спасающихся от ливня.
Аомине сел на диванчик, и Сакурай присел напротив него, переводя дыхание; за Аомине трудно было поспеть, учитывая, что у того был баскетбол, а у Рё только баскетбольное кольцо висит на стене в офисе. Он все еще бросает неплохие трехочковые. Метания старого знакомого были ему непонятны, хотя, он догадывался, что это связано с другом Аомине из Сейрина. Только из-за него Аомине терял душевное спокойствие и начинал метаться как зверь в клетке. Или же наоборот, был самим воплощением решительности и мощи.
— Мне нужно найти Куроко, — сказал Аомине, глядя, как с него стекает дождевая вода на деревянный пол.
Взглядом, как будто это что-то хорошее, невольно подумал Сакурай. И достал телефон.
— Я сейчас узнаю, — ответил Рё. — Имаёши-сан точно что-то знает.
Имаёши действительно знал адрес и телефон Куроко. Он даже знал, что приглашение на свадьбу Аомине ему ни к чему. И ни Сакурай, ни, тем более, Аомине не интересовались тем, откуда Имаёши Шоичи знает все про всех. Спрашивать что-то у него может только сам дьявол, думали они.
Аомине, получив адрес, выбежал из забегаловки, расплатившись по счету за себя и Сакурая. Открыв книжечку со счетом Рё увидел обручальное кольцо с завернутой в него тысячей йен.
Возможно, Сакурай — никудышный шафер и больше на свадьбы его не будут приглашать даже случайно, но, кажется, так даже лучше. И он пойдет и принесет извинения за Аомине-сана; Аомине-сан все еще не умеет извиняться, как и прежде.
*
Что можно хотеть, если тебе дали повышение, и теперь ты не только возишься с детьми, но и с куда более невыносимыми взрослыми, твой пёс стареет и прихрамывает на две лапы на прогулках, а дома ждет лишь новый двд с ужасами, свежая пицца и пиво? Это абсолютно нормально, думал Куроко, хоть и грустно немного.
Фильм был относительно неплох, несмотря на простоватый замысел — кто-то переодевается в клоуна и запугивает жителей небольшого городка до смерти. И никто не садился рядом с Тецуей, смотря минут пять в экран и восклицая "а, вспомнил, Тецу, убийца — дворецкий!". Такое позволено было когда-то только Акаши. Ему не было дела до кинематографа, но за те же пять минут он мог предугадать развязку сюжета почти любого фильма. Главное, чтобы была крупица логики, сказал Акаши. И вскоре Кисе радостно начал подсовывать к просмотру трэш.
На двадцатой минуте банка пива опустела, и Куроко поставил фильм на паузу, на трепещущем моменте с девушкой в душе и неведомой тенью за ней. В голове немного шумело от алкоголя и усталости. И звонка в дверь он никак не ждал. Не ждал он и древнего, совсем забытого треска где-то глубоко внутри, как будто его сердце — какой-нибудь грецкий орех, и если взять железные тиски, можно раздавить его оболочку. Раздробить. Сокрушить. До осколков.
— Здравствуй, Аомине-кун.
Аомине все еще целовался, будто старался выпить его душу. Холодный, мокрый, красивый и с яркими-яркими глазами. Если бы океаны могли сжигать, Куроко бы давно обратился в пепел, но океаны лишь тянут в свои глубины, заставляют захлебываться, лишают воздуха.
А ему наивно казалось, что он был на безопасной суше.
— Знаешь, Тецу, у меня сегодня свадьба, а я не смог.
И Куроко, словно во сне, молча отодвинулся, впустил Аомине в квартиру, из-за угла выбежал Нигоу и радостно набросился на Аомине, и они, кажется, снова в старшей школе, когда Дайки бросал сумку у входа и играл с щенком, а Куроко с еле заметной улыбкой заварил чай на кухне и доставал любимые ириски Аомине.
Ирисок не было, но был Аомине, стянувший пиджак, Нигоу, запрыгнувший к нему на колени, горячий чай и фильм ужасов на паузе. Аомине рассказывал, что с ним было, спрашивал, что было с Тецуей, и Тецуя завороженно впитывал его голос, мимику, жесты.
Ведь они не вместе. Университетская жизнь прошла, у Аомине были баскетбол и Америка. У Куроко была своя жизнь, и она была важнее Аомине, хоть и вырывать Аомине из нее было как раскроить сердце, вырезать четверть и вставить имплант.
А теперь Аомине говорил, что больше не будет баскетбола. Что у него теперь все сердце заменяет имплант, что у него ничего нет.
Куроко поднял руку и прикоснулся ко лбу все еще говорящего Аомине.
— Аомине-кун, у тебя температура.
*
Аомине повернул кран, и теплая вода начала согревать его мокрую холодную кожу. Трубы старые, отметил Дайки, душ дико шумит. Правда не настолько, чтобы заглушить лихорадочный стук его сердца.
— Я принес полотенца, Аомине-кун, — отворилась дверь.
Аомине отдернул шторку и посмотрел Куроко в глаза. Казалось бы спокойные, но блестящие то ли от злости, то ли от чего-то еще, слабо знакомого. Он все еще казался Аомине нереальным.
— Спасибо, Тецу, — Аомине схватил Куроко мокрой рукой за рукав, и поцеловал. Не так, как в дверях, не с такой болью узнавания, мягко, словно чтобы удостовериться, что это ему не снится.
Куроко отстранился. Его монотонный голос звучал глубже и более взволнованно.
— Пожалуйста. Я постелил тебе на диване.
У Аомине действительно был жар. Приняв таблетки и натянув нелепую старую футболку, что лежала в ванной среди свежепостиранных вещей и была ему впору (но Тецу же жил один, прошла мимолетная мысль), он рухнул на диван и мгновенно провалился в сон.
Куроко провел рукой по отросшим иссиня черным волосам и понял, что не может дышать; его душил слишком знакомый, слишком въевшийся в него запах. Он ушел к себе в комнату и попытался досмотреть фильм ужасов, но месиво на экране складывалось в диковинный паззл из прошлых воспоминаний, склеивался неровной мозаикой из настоящего и нелепых надежд на будущее.
Маньяк на экране умер от рук девушки, медленно и в пытках. И девушка, поняв, что стала монстром, убила себя. Кровь не стирается с рук, говорила она, даже на суше тонувший в океане безуспешно пытается выдавить воду из легких, думал Куроко.
*
Наутро так и не уснувший Куроко разбудил Аомине, проверив температуру и выдав сухой и чистый смокинг. Наверно, он должен был попрощаться. Но он спросил его номер телефона.
— Но я никогда его не менял, Тецу. До вечера.
За закрытой дверью Куроко медленно сполз на пол, гладя подошедшего голодного Нигоу.
Даже если ты на суше, океан всколыхнется и обрушит цунами на тебя. И ничто его не остановит, пока ты оглядываешься и ждешь на краю берега.
Стоило найти милые куроко-текстики на тамблере, чтобы умиляться полвечера, а потом пойти там же по тегу АоКуро и порыдать. Я неловко перевожу, но мне очень хотелось. Если что, оригинал тут, он покруче.
Фик весь прекрасен, но вот эта фраза настолько в акакуро!хэдканоны, что я не могу не:
Вот Акаши с Куроко поют караоке. Куроко смотрит на экран, Акаши смотрит на Куроко. У него непередаваемое выражение лица. Всё-таки самая огромная херня, которая может случится с вами в шестнадцать, — это не диссоциативное расстройство идентичности, мания величия или гетерохромия. Самая огромная херня, которая может случится с вами, — это влюблённость.
Мутная полуосень, а в этом октябре ощущение, будто на месяц меня затянули под воду, и я только вчера выплыла со дна. Много текстов написала зато; много вспомнила по языковым курсам, сделала довольно много рекламной мути (за это даже платят, йей!), стажируюсь на первом официальном месте работы, где и гибкий график, и непыльно, и интересно (но первый день @ угнетенность овер 9000 из-за ненужности). Здоровье подводит, но, черт, организм должен успокоиться, иначе беда всему >:
dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up dont fuck up
1. привет, меня зовут ксерокс, и я созрела до того, чтобы всячески издеваться и хэдканонить насчет акаши. приписывать ему еще больше девиаций, вплоть до кроссдрессинга (тот момент, когда твой сквик становится кинком и тебе стыдновато и грешновато) а кинки с манипулированием ... .. ...ладно, лучше напишу.
now its over, you've taken your life the dark grows thin, and I'm left to hide i don't regret it, but its sad anyway now were both dead, and scared of the black this life of games, and diligent trust its the things we do, or the things we must im now tired of being cussed so go sleep forever end to dust